Из закромов арабской поэзии. Пять песен к любимой (А. Данкаль)

Амаль Данкаль

Пять песен к любимой

На птичьих крылах 

 лезу на чужбину – 

   но песен пять 

    тебе приберегу. 

Как чувства острые,

 Принцесса, я в корзину

   чужой земли 

     пять песен опущу. 

Вот первая: ты, только ты

  все так же жжешь

   медаль усталой ночи; 

Но я… я здесь —

 без адреса

   без «Я», 

    прошу у улиц

     справочников почву. 

Они молчат. И в темный поворот,

 в сухое перекрестье

  без судьбы

    влетаю:

но там

  тебя уж нет, мы вместе не идем.

   Я не дойду – 

     и я не возвращаюсь. 

Здесь и вторая песнь: 

 две женщины кричат

   о чем-то дивном

    под сенями споро. 

Их речи – желтизна стены, 

 тоска — 

   но слово верное

    меня кольнуло в споре. 

Одна из них сказала невпопад: 

 «Любовь - измена», — 

  слезы окропляли

   звезду лукавой скуки по тебе. 

Ты не прощала мне

 распоренные дали, 

   хотя живешь в двадцатом веке. 

Ты —

 его ты обожаешь:

   вечер в красках, зори, 

    мою слепую ласку,

     лунный свет, 

Свои глаза — богов жилище, —

 море, 

   и лоб, где тает в коже

     милость зла…

Я сомневаюсь здесь — 

 и, будто без сомнений, 

   сжигаю все сомнение дотла; 

    Прости дорогу мне, 

      прости, лукавый гений!..

До третьей что, четвертой,

 пятой песни —

   то я спрошу у скуки,

     есть ли вести

О чем-то большем, нежели она,

 чтоб жить мне у покойных вод

   без чести

     и оскомины пути; 

но дорогая – вот, дошли

 слова вишневых губ,

  улыбка тени,

    рождающаяся на руках Творца…

В моей каморке замерло все время,

 что только было; я разбил окно

   и стены,

чтоб понести ту тень

  и быть носимым ей

К доисторическим замкам,

 К вину, греху

   и торопливой дрожи площадей.

Я не вернусь из рук ее к ногам

 бурлящих дней со стоном или стуком;

Любимая, я ранен и влюблен.

 Я облачен твоей всевечной скукой.  



Рождественское - 2

1

В полночь так холодно, словно в начале

Миров; мирра меру по-царски встречая, 

Ворочаясь, будто в пустынном краю, 

Ребенок покоится в снежном гаю. 

За городом снега, конечно, не видно:

Восторженно-гладко (и даже обидно)

Становится вьюгой надежная слабость

Христа-человека - подмерзшая талость 

Креста. Разрастаются темные ели:

Звезды поцелуи виднеются еле

На светлом, тенями разверстом челе. 

Приходит конец и тревожной поре

Рождества: и от Ирода, и от волхвов, 

От скромных воров и преступных волов, 

Уходит - и в городе тонет верста - 

Слепая осанистость Бога-Христа. 

10.12.17


2

В Рождестве теряются все лица:

Все младенцы - все волхвы к тому же;

Календарно-лавочные спицы

Сплошь блестят на новогодней стуже, 

Пропадая в красной суете. 


В Рождестве стираются иконы - 

Ведь икона на людей членится:

Падают растертые препоны, 

Тают яслей порванные ситцы, 

Благочестьем святости топя. 


В Рождестве людей всё нет - все боги, 

Иродову высмеявшие тать:

Как Ребенок, город босоногий

Вифлеема  убивает стать

Робкой, но бессовестной улыбкой. 


В Рождестве наш хлев, обычно, пуст,

Как синайский выгоревший куст. 

10.12.17

Из закромов арабской поэзии. Возвращение в Джейкур (Б.Ш. ас-Саййаб).

Бадр Шакир ас-Саййаб

Спи, Джейкур, в темноте лет!
Бледный конь – веселья странник:
По холмам меня галопом
Вновь несет от горстей ветра
Толстым рыночным порогом.
Разметает торгашей,
И рассвет упрямый – тоже.
Кто от лая ночи бел
Утру вовсе не поможет.Collapse )

Последний День Победы в Одессе: хроника с элементами автобиографии

Регулярно заглядывающий в СМИ обыватель может подумать, будто последний украинский День Победы прошел достаточно хорошо: солнце не пекло, из репродукторов лились военные песни, состоялось шествие Бессмертного полка, ну а полиция задержала всего-то двадцать человек после стычек «правосеков» и «куликовцев». Тишь да гладь, если не считать эксцесса с флагом «с красной звездой».

Как бы не так. На правах мелкого хрониста оставлю тут пару заметок – авось, кому-нибудь да пригодится. Лирику (в том числе – лебедя, появившегося в небе над Аллеей Славы сразу же после хором пропетой песни о журавлях) оставляю за пределами поста.
Collapse )

Из закромов арабской поэзии. Христос после распятия (Б.Ш. ас-Саййаб)

Бадр Шакир ас-Саййаб

Христос после распятия

Они спустили меня – и услышал я ветер,
Протяжно рыдавший, расставлявший все пальмы,
Я услышал шаги, омывавшие раны,
Я услышал свой крест, длинноватый и истинный:
«Так зачем ты забрал меня?»...
Я послушал – и вот,
Вопль великий прошел между мною и городом,
Как канат, приближающий лодку,
Что тонет; причитания ж многие были подобны
Легкой ниточке света, повисшей у неба
Утром, зимним, печальным закатом.
Засыпаешь ты, отметая, что дорого Граду,
Взрастившему тут апельсин и шелковицу,
Простиравшему Джейкур до границ мироздания,
Посылавшему запах травы до бессонницы,
Вскормившего своей вышиною светило.
Вот у сердца какая-то печь – кровь моя к звездам
Спускается, бурлит и в пшенице, и в розе;
Кровь – у солнца; кровь в воде, у воды, кровь в зерне,
Смерть которого дает злую жизнь человеку,
В тесте нежном, что грудию жизни зовется.
Вот я умер; я сжег свою глину – остался лишь бог,
Что началом был – нищим он был от начала.
Вот я умер: во имя свое стал я хлебом,
Что сажают при каждом, при каждом сезоне!..
Сколько жизней мне должно взрастить из канавок?
Стал я будущим, стал я семенем, датой,
Омывающей поколенья кровавыми каплями.
Стал таким я, когда предстал пред Иудой,
Пожелтевшим от вида своей легкой тайны:
Черной тенью оставил я памятник мысли,
Навсегда золотистого духа лишенный.
Испугался тогда он кончины позора;
В водах глаз его – тяжкий гранит, схоронивший
Последнюю ласку его же могилы.
Испугался он теплоты того взора,
Рассказав всему миру о тяжкой истоме.
«Ты – иль та тень, восстав, вдруг зажглась светоносно?
Ты - мертвец, бегущий от смерти к кончине?
Так сказали отцы нам – и было ли правдой,
То, что видели мы, или очи наши, ответишь?».
Стук подошв, от которых хиреет могила
(Неужели они не собою же посланы?).
Стук подошв. Стук подошв. Шелестящие гонки
(Я под камнем, – крестом? – я уж день как во гробе).
Так пускай прибегут – я в могиле. Кто знает,
Что и я что-то знаю? Не друзья ли Иуды?
Стук подошв. Вот я в гробе лежу, обнаженный,
Распускавшийся розой вчерашним приветом;
Под моей плащаницей снега заметают
Крови алой, горячей лихие побеги.
Я был тенью дневной – разорвался я кладезем,
Сундуком, сокровищем, обнаженным плодами,
В день, когда я согрел своим мясом замерзшие
Детские кости – и чужие рубцы.
Пала стена между мною и богом,
Напугав стерегущих мои раны военных,
Напугав всех живых – но лежащих в могиле,
Напугав мое сердце… уж оно испугалось,
Как пугается пальма голодающих воронов.
Чернь винтовок пожирает мой путь – а их пламя
Мечтает распять меня снова и снова.
В зрачках у народа – память о небе,
О любви; поднимают они вдруг мой маленький крестик,
Оставляя со мной лишь великую смерть.
Я, распятым, окинул взором свой город:
Отличить было сложно – где поток, а где поле;
Вдруг, повсюду, явился мне сад пышногрудый,
Где у каждого дерева – матерь и крест,
Слава божья –
Муки рождения Града.

Хорошими делами прославиться...?

Как метко выражаются одесситы-эстеты, «этот город – сплошное архитектурное хулиганство». К сожалению (или к счастью) мне близка и эстетика Одессы, и сама, весьма правдивая, истинно-одесская, фраза. Но здесь отнести ее я хотел бы, прежде всего прочего, к конфессиональной одесской картине, которая, день ото дня, мне все больше и больше напоминает взбесившийся калейдоскоп-инвалид.

На этот рез речь пойдет об истории, длиною почти в четыре года. Одной неопротестантской истории.

Знакомьтесь – Федор Антонович Герасимов.



На видео – шаблонная неопротестантская проповедь о взаимопомощи, со всеми ее необходимыми атрибутами. Ничего, абсолютно ничего из ряда вон выходящего, все «каноны» соблюдены. Вроде бы.

Сомнение, как оказалось, вполне уместно.

Collapse )

Мозаика

Итак, лед, как грится, тронулся.

«Ж У Р Н А Л № 22
В заседании Священного Синода Украинской Православной Церкви под председательством Блаженнейшего Митрополита Киевского и всея Украины Онуфрия —
ИМЕЛИ СУЖДЕНИЕ о составе делегации Украинской Православной для участия в Святом и Великом Соборе Православной Церкви (18-27 июня 2016).
ПОСТАНОВИЛИ:
Для участия в Святом и Великом Соборе Православной Церкви (18-27 июня 2016) направить делегацию Украинской Православной Церкви в следующем составе:
Митрополит Киевский и всея Украины Онуфрий;
Митрополит Одесский и Измаильский Агафангел;
Митрополит Луганский и Алчевский Митрофан, председатель Отдела внешних церковных связей Украинской Православной Церкви;
Митрополит Бориспольский и Броварской Антоний, управляющий делами Украинской Православной Церкви;
Митрополит Тернопольский и Кременецкий Сергий
».

Но тронулся, по-видимому, не только лед. Но и имеющий громкую славу «тронутого» одесский Пантелеймоновский мужской монастырь.

Священноархимандрит – естественно, «номер два» в означенном списке. А наместник – еп. Аркадий, иже Овидиопольским бе наречен.



Собственно говоря, Аркадий ничем до сих пор особо не отличался (мелкие его грешки слишком велики, чтобы о них трубить вне программы по защите свидетелей). Ну да, «жезловый» архимандрит, в срочном порядке закончивший Академию. Ну да, орденоносный машинист тепловоза. Ну да, в отличие от своего соседа, еп. Виктора (историк, КНУ Шевченко), не ощутил необходимости получить подобающее статусу высшее образование. Ну мало ли в нашей «южной пальмиро-бразилии» таких вот «паедро»?

Оказалось, маловато. Вот уже несколько недель в монастыре Аркадия за литургией не поминается Патриарх. Что, как водится, далеко не случайно – месяц назад я сам был свидетелем тому, как ПГМнутые ходоки ломились в Ильинский монастырь с петициями в поддержку «не-легитимности» Предстоятеля. За подписями. И, будучи выдворенными благочинным, обиженно вздыхали: «Пойдем в Пантелеймоновский. Там все наши».

(Кстати, «наши» собирали в Пантелеймоновском подписи сразу под несколькими бумагами; среди них – протестные, против ИНН и однополых браков).

Так что мозаика упорно не хочет складываться – причем в стиле еврейского анекдота про «неподтянутые штаны» и «крестик»: за спиной Патриарха через несколько месяцев будет стоять священноархимандрит одного монастыря, в котором Патриарх не поминается, и второго, в котором причащали католиков «по благословению владыки». Стоит ли и говорить, что мечте Кураева об Агафангеле («Очень рад, что Агафангел в составе делегации. Тем самым он потеряет право спекулировать на критике предстоящих решений») не суждено сбыться.

Из закромов арабской поэзии. Тень (М. Дарвиш).

Махмуд Дарвиш

Тень


Подобно дома грубому порогу,
Я видеть все привык издалека.
Ко мне несут друзья мои же
Вагон почтовый вечера –
Вином и хлебом, повестью,
Кассетами…
Я видел чаек, фуры с багажом
Военным; как же их не любят
Прибрежные мои деревья.
Я видел пса, бегущего с Канады
Уже как года полтора, не меньше –
А с ним и имя Ль-Мутанабби
Тевириадского, с конем стихов.
Я увидал персидских лилий
Побеги, ждущие судью железа…
Подобно дома грубому порогу,
Я видеть все привык издалека.
Collapse )

Дж.Г. Байрон. "Запомнить тебя"

Remember thee! Remember thee!
Till Lethe quench life's burning stream
Remorse and shame shall cling to thee,
And haunt thee like a feverish dream!
Remember thee! Aye, doubt it not.
Thy husband too shall think of thee:
By neither shalt thou be forgot,
Thou false to him, thou fiend to me!

Запомнить мне тебя? Увы, увы!
Ведь в Леты пламенных струях пожара
Стыд, покаянье, дрожь твоей главы
Покоя не отвесят – быть кошмару
Твоим грехом… Запомнить мне тебя?
Сомненья нет – супругу и рабу
Ты смерть; ему – желанья погребя,
Ты служишь ложью, мне ж – ярмом на лбу.